23:34 

Габриэль Джей Раммштайнер
Мы всего лишь цепные псы, не имеющие право на свободу. (с) Gabriel - Ну, каково, когда тебя имеют в твою аристократическую задницу? (с) Вольф "Он мило стал хлопать ресничками, а-ля «я сама невинность и в рот не ебу, кто вспорол тому ублюдку брюхо"
17.04.2017 в 23:33
Пишет Габриэль Джей Раммштайнер:



- Название: Как много слабостей для одного человека
- Автор: Габриэль Джей Раммштайнер
- Бета: -
- Фэндом: нет.
- Жанр и Категории: Slash. Angst.
- Персонажи и Пейринги: Габриэль Джей Раммштайнер. Упоминаются: Тициан Раммштайнер, Валентайн Раммштайнер, Вальтер Лильер, Даниэль Блэк.
- Рейтинг: PG-13
- Дисклеймер: персонажи принадлежат игре.
- Предупреждение: OOC.
- Размещение: только с разрешения.
- Содержание: Неужели у созданного учеными оружия могут быть слабости? Да. И оказывается, их невероятно много. И как с ними жить?..
- Посвящение (если есть): Даниэлю Блэку.
- Примечание автора (если есть): использованы персонажи форумной ролевой игры.
- Статус: завершен.
- Размер: 6 страниц.
- Так же размещен здесь, здесь и здесь.


Джей никогда не любил холод. Слабое здоровье не позволяло даже в теплую погоду выходить без шарфа, что уж говорить о временах заснеженных улиц?.. Красота, которая казалась особо жестокой к нему, заставляющая после переживать не самые приятные минуты лечения и восстановления. Иногда все затягивалось и тогда приходилось прибегать к радикальным методам. Он не любил эти вынужденные меры: «Ради твоего же блага». Шприцы, бесконечные уколы и горькие лекарства, которые заставляли пить ради самого себя, чтобы болезнь отступила.
Он не любил холод, потому что вспоминал прошлое: вновь сжимали челюсть, закинув в мрачный карцер, в котором не каждому суждено выжить. Мучители нарочно понижали температуру, испытывая на прочность каждого провинившегося, с насмешкой наблюдая, как те замерзали, съеживаясь на полу и стуча зубами. Его, как и многих других, пытались сломить, заставить покориться, а в таких вещах любые методы хороши. И никому не было дела до последствий: переохлаждение, онемение конечностей, кажется, тогда он едва не умер чужими стараниями. Холод забирал то, что было самым дорогим в жизни – тепло.
Признаться, он толком и не помнил, как оказался здесь под теплым и плотным покрывалом, с горьким привкусом лекарства во рту. Обрывки воспоминаний перемешивались с оброненными словами, ласковое прикосновение руки, немного растрепавшей волосы. Что-то неуловимо приятное, знакомое, заставляющее прикрыть в следующее мгновение глаза и нехотя отпустить чужую руку. Всегда тяжело расставаться с источником тепла, особенно тогда, когда мысли путались, а в голове не проходил туман. Удержать бы мгновение чуть дольше…
Джей не любил такие минуты, когда становился от кого-то зависимым, но иной раз у него просто не оставалось другого выхода, и он подчинялся обстоятельствам. Свернувшись на чужом диване вдали от родных, он просто старался согреться, забываясь беспокойным сном.

Джей не любил женщин. Он искренне ненавидел и боялся их, и страх появился не на пустом месте, а ради самосохранения. Хватило бы одного прикосновения, чтобы его сознание помутилось, оставило его один на один с опасностью. Конечно, подобное никто не афиширует, но после экспериментов, проводимых над ним в лаборатории, что-то сломалось в юноше, изменилось настолько, что присутствие противоположного пола стало истинной угрозой.
На приемах восторженные девицы сновали мимо молодых бизнесменов, среди которых оказался и Раммштайнер, пускай совершенно незаконно получивший это место, но он не замечал их или же отходил с кем-нибудь по особу важному вопросу в сторону. Женщин-репортерш он бессовестно оставлял на своего заместителя, полагая, что тот вполне справится с возложенной на него обязанностью, в конце концов, именно для того и брал его на все мероприятия с собой.
И все же однажды Джей остался один на один с девушкой и едва не убил ее. Лишь бы не касалась, лишь бы не смела ввергать в пучины отчаяния, из которых нет спасения, в которых он тонул достаточно часто, чтобы не желать повторения. И Раммштайнер старательно отходил на расстояние, требовал не подходить ближе, но девушка не слушала, улыбалась и снова шла в его сторону. Он видел ее мысли, от которых мурашки побежали по спине: она хотела его, как женщина может желать мужчину. И даже стала раздеваться, но вовремя зашел заместитель, открыв кем-то неудачно запертую дверь. Он до сих пор помнил, как дрожали колени после произошедшего, а она прошла мимо, оставив после себя шлейф духов и кокетливую улыбку. Джей же еще долго приходил в чувства, закрывшись в кабинете и закутавшись в плед. Ему срочно требовалось скрыться от этого проклятого мира.

Заблуждались все те, кто полагал, что многоликие ничего не испытывают, особенно страха. Именно страх был тем единственным, чем можно запугать, благодаря чему удавалось манипулировать практически всеми. Не каждый мог выдержать встречу с тем, что заставляло все внутри холодеть от ужаса.
Каждый из них чего-то боялся: кто-то умереть, а кто-то выжить и стать очередной единицей системы, покорно выполняющей любое приказание бездушной твари. Одной из многих, которой бы не придавали особого значения и о которой вряд ли бы стали сокрушаться, если бы что-то случилось. Сломался – просто спишут в утиль и забудут о том, что когда-то существовал такой человек.
Они с Тони, его дорогим другом Тони, боялись, что однажды ученые принудят их сражаться друг с другом, вгрызаться в глотки, что кому-то придется пролить кровь того, кто не безразличен. Наверное, они страшились этого потому, что знали – однажды ученые решат потешиться так же, как это делали совсем еще мальчишки, срывая гидрант перед очередным занятием, заливая тренировочное поле. Невозможно вычеркнуть из памяти загнанного взгляда напротив, такого же, как и у самого. Они ведь оба хотели жить. Значит, кому-то суждено умереть. Тогда он потерял не только много крови, но и то единственное, что делало его человеком. Поединок оказался проигран.

Страх, неприязнь – они окутывали жизнь своими мерзкими, липкими сетями, не позволяя даже дышать. Но хуже всего – жажда крови, затуманивающая сознание и уподобляющая животному. Ей невозможно сопротивляться, она правит в свой час, если заранее не позаботиться, не заглушить этот безумный зов. Она – не просто одно из описаний характера, нарочито указывающая на чрезмерную озлобленность или агрессивность, а инстинкт, ненароком привитый в ходе бесчеловечных опытов.
Он не желал признаваться себе в этом, отказывался от очевидного, каждый раз повторяя себе под нос, что он человек, а не зверь. Джей боялся самого себя, того, что жило в нем. Тварь, скалящая зубы каждый раз, стоило только почувствовать запах крови, манящий, застилающий алой пеленой глаза. Сколько раз срывался, не сдерживался и даже бросался на самых близких и дорогих? Хватало небольшого пореза, чтобы несчастный снова потерял голову.
Вместе с братом они часто спускались в его мастерскую, чтобы во имя прекрасного создать новое творение. Слишком увлекаясь, иногда забывая о времени и других обязанностях, смеясь над чем-то совершенно незначащим – казалось бы, идиллия. Но даже ее Раммштайнер портил, когда от свежего пореза на теле тянуло столь соблазнительно, что приходилось постоянно сглатывать вязкую слюну. В этот момент он уподоблялся зверю, теряя всякую связь с реальностью, ведомый единым желанием – утолить этот омерзительный голод. Валентайн слишком поздно замечал изменения в родной душе, увлеченный рождением нового шедевра, а потому и сам далеко не раз страдал от чужих зубов. Мало кто знает, почему он ходит с перебинтованной кистью. Это их небольшая тайна о приручении дикого хищника, которую оба хранили ради будущего, веря, что что-то удастся сделать с этой болезнью. Джей мечтал избавиться от такой зависимости, понимая всю опасность ее существования.

Сильнее голода оказалось совсем не тайное желание стать простым человеком. Не потому ли выпадали периоды, когда он, сбросив личину предпринимателя, отправлялся в близлежащий бар, чтобы в компании рабочих поговорить и выпить? Ему хотелось стать таким же, избавиться от давящего осознания того, что он – проклятый нарушитель, создание, выведенное ненавистными учеными ради служения бездушной системе, которая расправилась бы с ним при удобном случае. Но он сбежал, скрылся под самым носом, воспользовавшись ненавистным даром одного из… садистов, бесчувственных ублюдков, для которых никогда ничего не значили мольбы и слезы, скрывших свои лица под респираторами, словно брезгуя дышать одним воздухом с подопытным материалом.
Нет, право. Иногда до скрипа сведенных зубов хотелось быть простым человеком, у которого нет лишних забот, и которому не требовалось помнить, что он и братья – преступники для системы. Что любое неверное движение приведет к краху всего, что они долго выстраивали, с надеждой глядя на будущее. Даже спустившись в подземный город, Джей все равно никак не мог избавиться от этого гнетущего бремени. Он притворялся и играл, кажется, никогда не был искренним даже с теми, кто ему импонировал. Тогда-то становилось тошно от самого себя, от подобия жизни, с которым ничего невозможно сделать. Не сейчас. Не тогда, когда они еще столь уязвимы.
А если вспомнить их побег? Даже тогда им пришлось притворяться кем-то еще, а не беглыми лабораторными игрушками ученых, боящихся открыться кому-то. Правда, тогда повезло: им не задавали лишних вопросов, а один старик, чье имя они так и не спросили за все время совместного проживания, приютил подопытных. Догадывался ли он, кого пустил на порог своего старенького дома? Вряд ли. Возможно, что трое мальчишек просто напоминали ему собственных детей, давным-давно погибших ради каких-нибудь своих идеалов, казавшихся самым важным в жизни.

Многое из тех дней так и осталось лишь обрывками в памяти, когда сознание позволяло хотя бы ненадолго выпутаться из горячечного бреда. Но было и то, чего не забыть – лавка Джека. Мастер на все руки, добряк Джек, который позволил у себя работать старшему из братьев, который не пожалел какао, когда Раммштайнер наконец-то встал на ноги, пускай и при поддержке Валентайна. Кажется, он ни на шаг не отходил и все боялся, что младший из них не устоит на своих двоих, рухнет на землю. Сложно забыть человека, проявившего участие и позволившего Тициану из старых запчастей сделать первый протез. По своей сути бесполезный, но скрывающий отсутствие конечности, бросавшееся в глаза каждому прохожему. Сложно скрыть пустоту рукава.

А потом он примкнул к наемникам. Когда неукротимый страх, что другие граждане старого Деймоса выдадут их системе, прошел, тогда юноша решился, что нужно наконец-то прекратить отсиживаться в стороне из-за своего увечья. Джей искренне желал помочь братьям, показать, что и сам еще на что-то годен. Да вот только главарь группировки отнесся скептически к бледному мальчишке, но против воли столкнувшись пару раз лбом с жесткой поверхностью, решил пересмотреть свое решение, в конце концов, это последнее дело – судить по внешности. Она слишком часто оказывается обманчива.
В группировку его приняли насторожено, а уже через пару недель младшего из членов команды обнимали и говорили о том, что он стал частью их небольшой, но крепкой семьи. Может, толку от него и не так-то много, но он старался и сообщал Бредли о местонахождении целей, подсказывал, где и кто находился, просто считывая чужие мысли. А иногда даже подталкивал некоторых заказанных убить друг друга, чтобы облегчить работу. Ему нравились эти наемники, которые показали, что не все люди конченные мерзавцы, даже если они когда-то сбежали из нового Деймоса.
Бредли… Наверное, это странно – искать родную душу, когда есть братья, но Джей отчаянно стремился к этому, не до конца осознавая подобную тягу. И ненароком нашел ее в молчаливом наемнике, который не раз отдавал свою куртку, чтобы младший из них не замерз, не простудился. В бывшем клирике он нашел того, кого после не раз называл братом и кого так и оставил в неизвестности, когда пришло время разойтись, не найдя в себе силы для долгих прощаний. В девятнадцать лет он с кровными братьями решил, что пора возвращаться в поистине проклятое место. Нельзя вечно прятаться, когда все естество требовало действия, отмщения, движения вперед.

Раммштайнер мог бы назвать это время самым счастливым в своей жизни, пускай и длившимся столь короткий срок. Тогда их с братьями связывали тесные узы, которые теперь, как ему казалось, отчего-то стали слабеть. Каждый ушел в свое дело, занялся тем, о чем когда-то в тайне мечтал. Найти место в жизни – важная цель, но иногда она легко может внести свои правки в общие планы, разрушить привычный мир, заставив все стать с ног на голову.
Иногда Джей боялся, что они и вовсе позабудут о том, ради чего вернулись, зачем когда-то сбегали. Пока Валентайн создавал новые скульптуры, а Тициан увлекался программами и их отладкой, он собрал небольшую команду, мечтая о том, что они станут его силой. Но атака отсрочивалась без особых причин и вскоре стала вовсе призрачной, сменяясь рутинными делами. Может, их желание мести оказалось не таким уж и сильным, как казалось раньше? Может, они просто искали причину, чтобы вернуться, зацепившись за первую, которая прозвучала убедительней других?
Ему становилось страшно при мысли о том, что все забудется, превратится в ничего не значащие эпизоды, размытые временем. Когда они в последний раз обсуждали планы на недалекое будущее? Кажется, в последний раз тогда, когда они явились на порог ненавистной родительницы, которая безропотно отдала их на опыты детьми. Последний раз, когда они делали что-то совместно, когда цель объединяла их мысли и желания…

Габриэль боялся, что в погоне за чем-то своим, они забудут о самом главном. Впрочем, и сам вряд ли был хоть сколько-то лучше братьев: проще всего оправдываться тем, что некоторые связи приносят пользу, чем сказать, что просто хотелось внимания.
Кажется, это первый раз, когда глава корпорации сидел в баре. Телохранитель остался ожидать в машине, а он потягивал суррогат виски, едва ли ощущая вкус и припоминая то, что даже какао в новом мире совершенно пресное, лишенное всего того, что делало его самым лучшим напитком в мире. Он любил это горячее зелье ото всех забот и часто вспоминал те дни, когда Джек расщедривался и варил на четверых ароматные кружки. У суррогата не хватало вкуса, впрочем, как и у многого другого. Система лишила жизнь оттенков, ароматов, эмоций. Может быть, именно потому он решился на такую авантюру, как более близкое знакомство с супериором, явно расслабляющимся после тяжелого дня?
Оказалось, с ним тепло и даже уютно. И лишних вопросов не задавал, зато позволял то, чему в обычной жизни не было места: Джей мечтал и строил долгоиграющие планы, рассказывал о том, чего бы действительно хотел. Слушал мужчина или нет – не так-то и важно, главное, что не останавливал, не заставлял замолчать, угрожая наказаниями системы, а давал наконец-то выговориться. В жизни нарушителя такая возможность – на вес золота. Жаль, что другие бы не поняли. По крайней мере, именно в этом и убеждал себя многоликий.
С Блэком бывало весело, иногда – чересчур жарко, и казалось, что плавилась кожа. От него пахло стерильностью управленца, но под белым костюмом крылся вполне себе живой человек с опасными мыслями в голове. Не просто одна из многих шестеренок в отлаженном организме системы, а что-то гораздо большее. Не потому ли так тянуло встретиться вновь? К примеру, после сомнительного дельца заявиться на порог и потребовать ночлега, разрушив чужие планы на вечер. Наверняка он приносил достаточное количество проблем мужчине, но ему хотелось внимания, и он бессовестно требовал и получал желаемое. Правда, отвечал с благодарностью, ценя чужое время, заботу и то, что назвали бы добротой. Лежа ли на чужих подушках под теплым одеялом или же предлагая что-то больше, отдаваясь желанию тела, рождавшемуся из глубины животных инстинктов, он старался не думать о том, что однажды система отнимет у него все это.

Но после теплых объятий и мягкого одеяла приходилось возвращаться, чтобы вновь окунуться с головой в мир, сотканный из множества слабостей. Он мерз в кабинете и с раздражением выстукивал ручкой по столу, тяжело вздыхал и растирал уставшие, красные глаза. Какая-то деятельность во благо корпорации, которая, в общем-то, должна была отойти другому человеку. Умело и подло сворованная, нагло отнятая чужая жизнь и не одна, а две. Можно разработать оружие, попробовать отравить воду, подорвать коммуникации вирусом, пущенным по виртуальной реальности… все это возможно сотворить, но это не вернет покоя – Джей знал, хотя старательно гнал подобные мысли прочь. Возможно, что они с братьями сделали опрометчивый шаг, решив заполучить эту корпорацию. Фредерик до сих пор ему снился со своей неуместно счастливой улыбкой, искренне думающий, что перед ним его сын, а не подопытный образец, некогда сбежавший из лаборатории.
И снова мысли возвращались к делу, отложенному в долгий ящик: какова вероятность, что удастся не пострадать самому, что никто из дорогих и близких не окажется случайной жертвой решительного шага? Ручка замерла в воздухе. Вот и еще одна опасная слабость: что бы вокруг ни творилось, он не мог рисковать и опрометчиво подвергать опасности братьев. Прознай об этом враги, то непременно использовали бы данное знание против него. Вместе, может быть, они и сильны, но поодиночке так уязвимы… и от этого становилось лишь хуже.
О братьях никто не знал: ни заместитель Лильер, ни телохранитель в маске, ни одержимый ученый, а уж тем более это хранилось втайне от Блэка. Не потому что мог разболтать, нет, но чем меньше людей знает истину, тем безопаснее. Он и так слишком много рассказал в минуту слабости, когда давление стало невыносимым, и он просто сдался под тяжестью событий. Даниэль мог бы использовать это против него, но втайне Раммштайнер надеялся, что все-таки… все-таки разумное зерно и осознание истинного положения дел не позволят разрушить ту тонкую сеть, которую они успели сплести ради будущего. И не только своего.

А бывали тяжелые дни одержимости. И хоть из собственной шкуры лезь прочь. Каждый месяц они страдали с братьями от подобного проклятого всплеска. Как справлялся Тициан – вопрос, до сих пор оставляемый без ответа, а он же приходил к Валентайну. Возможно, что брат когда-то нарочно воспользовался физической слабостью младшего, возможно, что без всякого злого умысла, но факт оставался фактом: грань, которую недолжно переступать, они перешагнули легкомысленно, не задумываясь о последствиях, и после не раз, и не два позволяя подобному повториться, оправдываясь очередной ошибкой генетиков.
А если брат оказывался занят скульптурой – нет-нет, не смей беспокоить! Тогда приходилось обращаться к самому холодному человеку, которого только возможно найти. Телохранитель не был ни ласков, ни груб, выполняя с поразительной точностью указания лишь для того, чтобы многоликому стало хотя бы немного легче, чтобы в висках прекратило стучать с такой силой, что становилось не слышно собственных мыслей. Интересно, осталось ли в нем хоть что-то человеческое?..
Но бывало и хуже, когда он спускался один в старый Деймос и оказывался наедине с проснувшимися инстинктами. Жажду крови унять сложно, а жажду плоти – еще сложнее. Он плохо запоминал происходящее, зарекаясь не повторять подобных ошибок. Слишком высок риск, а жизнь всего одна.

Иной раз до одури он боялся остаться один на один с собой, когда воспоминания охватывали пуще прежнего, когда заставляли вспоминать улыбку брошенного друга. Тогда, поддаваясь омерзительной слабости духа, он начинал перебирать варианты освобождения Тони, практически решаясь, а после с температурой оказываясь в постели. Иногда он совершенно забывался в такие моменты, и чересчур выстуженная комната делала свое подлое дело.
Он не любил болеть, потому что тогда кто-то из братьев оказывался вынужден присматривать за ним, отрываться от наверняка более важных дел, чтобы просто дать лекарства. Они могли бы поручить это дроиду, в конце концов, со знаниями Тициана не так-то сложно запрограммировать машину выполнять определенные задачи, но Джей капризничал и отказывался, вырывался и наверняка сбегал бы, если б находил в себе силы. Посторонним нет места в их тесном мирке, который они окружили липкой ложью, а потому не оставалось ничего другого, кроме как отложить все ради блага младшего. И тогда Валентайн приходил к нему, не отходил от постели болезного, а то и вовсе ложился рядом, чтобы поделиться своим собственным теплом. Он прекрасно видел все оттенки эмоций младшего, и если была возможность, аккуратно правил их: прочь беспокойство, возвращая холодный рассудок тому, кому оный терять совершенно точно нельзя – слишком рискованно для них. Да и принудительно успокоенный он доставлял куда меньше забот.

А после все возвращалось в привычную колею, вполне способную свести с ума даже самого крепкого человека. И как они еще сохраняли рассудок?.. Или же свихнулись? Кто знает. Тогда он снова собирался в бар, хотя бы на время желая оставить все мысли в стороне, зная, что где-то раз в месяц в один и тот же день и час в это место являлся тот, кто стал самой большой и непростительной слабостью. Пара стаканов под тихую музыку, карта на столе и не замысловатый вопрос: к тебе или ко мне? Кажется, Джей стал привыкать к этому человеку и возможности хоть с кем-то не быть главой корпорации, не играть на публику, а говорить о чем-то совершенно бесполезном, но отчего-то тревожащем сознание и заставляющем трепетать сердце.
Нет, конечно, они поедут к супериору, так намного удобнее обоим, да и не стоило мужчине знать еще одну тайну о своем знакомце.

Одно только и тревожило в эти минуты, пока они ехали по давно известному адресу: какова будет цена? Кажется, что слишком высокая. И все же… не отказаться от нее теперь, когда к ней примешивался тонкий аромат крови прокушенной губы. Не нарочно, но все же… супериору не стоило так рисковать, зная, рядом с кем он ехал.


URL записи

@темы: Фанфики, Deimos

URL
   

Notes of the Sin of Arrogance

главная